Итак, Сережа дожил до первого сентября. Уже несколько дней он не делал зарядки — словно забыл про нее. Но в это как раз утро проснулся он рано. И подумалось: да неужели какая-то случайная девчонка то может приказывать ему делать зарядку, то может отменить (причем даже ничего на самом деле не приказывая и не отменяя!).

Нелепость, стыд!

Он поднялся и начал разные там подтягивания, рывки руками и прочее. За окном шумели зеленые деревья. Шумели и думали, что они вечнозеленые!

А между тем уже наступила осень…

Когда не поделаешь зарядку несколько дней, то взяться за нее снова бывает очень здорово. Таким себя спортивным чувствуешь.

И это он понял, Крамс…

А почему и что это, кстати говоря, за Крамс такой? Крамской Сережа — вот и весь Крамс. К знаменитому художнику Крамскому отношения их фамилия, к сожалению, не имела. Хотя… хотя, говорило семейное поверье, слишком уж редкая и необычная фамилия, чтобы совсем ничего!

«Крамса» этого придумал отец. Как раз, чтобы Сережа всегда помнил про… «совпадение». И был достоин его! Сам Сережа, надо заметить, не любил, когда его звали Крамсом, не любил этого тайного намека.

В школе на его фамилию обращали внимания очень мало. И прозвище у него было совсем не художественное и с художниками никак не связанное.

В школе его звали Корма. Потому что и на физкультуре, и в буфете, и везде «более подвижные мальчики» (как выражалась Сережина бабушка) да и «более подвижные девочки» оттесняли уступчивого Крамса назад — на корму. Вот он и получился Крамской-Корма…

Сейчас, отжавшись от пола семнадцать раз, он подумал, что, может, и перестал уже быть Кормой? Но неужели опять из-за этой девчонки?

На столе его, в чернильном приборе, в никому не нужной, по нашим временам, чернильнице, лежал шарик.

Надо выкинуть его, подумал Сережа, и хватит этих разговоров! Ему оставались еще приседания и прыжки.